Глава 4. Город вечного праздника (окончание)

Другой характерной особенностью Барнаула начала восьмидесятых годов ХХ века была яркая культурная жизнь. Самыми модными увеселительными заведениями города  тогда являлись ресторан с  народным  названием «Чулок» и Кукольный театр. У прожигателей той жизни верхом изысканности считалось  -  отобедать в «Чулке» после утреннего спектакля в «Кукольном», потом прошвырнуться по Бродвею  (пр.В.И. Ленина) до кафе «Зодиак». Оттуда  – на вечерний спектакль - в «Кукольный» и - ужинать в «Чулок».

Популярность «Чулка»  объяснялась удачным местоположением  вблизи «Клумбы» (площади Октября), куда на вечерний Бродвей стекалась молодёжь с  недавних рабочих окраин, по которым их и  называли - рыночные, вэрэзешники...
 
В шестидесятые и в начале семидесятых годов они часто махались тут солдатскими ремнями и велосипедными цепями, нападая на студентов и старшеклассников окрестных школ. Те овладели искусством выламывать  штакетины из скамеек на аллее и с  матами исполнять что-то вроде танца вращающихся дервишей. В результате к восьмидесятым годам на Бродвее не наблюдалось ни толп  хулиганов,  ни целых скамеек.

Популярность  «Кукольного»  обеспечивал  талантливый режиссер Гемильфарб  (имя и отчество не помню).  Кроме кукол он выпускал на сцену живых актёров, наглядно демонстрируя
публике, чем отличается свободный человек от марионетки.

В такой культурной среде активизировались и любители авторской песни. Они начали проводить свои фестивали в лесу - на берегу речки Повалиха.

Естественно, туристы - водники восьмидесятых не были бы барнаульцами того времени, если бы тоже не замутили бы чего-нибудь эдакого. Основоположником «культурной революции» был студент – заочник Института Культуры –  Александр Проваторов.

Шура работал тогда сторожем-руководителем кружка фото- и кинолюбителей в «Клубе Глухонемых» и использовал этот очаг культуры в вечернее и ночное время для приёма своих друзей. В частности туда направлялись туристы-водники из квартиры Колчевникова, когда Света намекала им, что её гостеприимство не бесконечно.

Мы испытывали массу неудобств, так как директор на всякий случай запирал Шуру на ночь в клубе.  Нам приходилось лезть на второй этаж – в окно фотолаборатории. Граждане могли вызвать милицию.

Колчевников ворчал на Шуру:
  - Раз уж ты ведёшь фотодело у слепых, придумай что-нибудь. Ключ сопри, может не заметят. 
  - Сколько раз говорить! Они глухие, а не слепые! – возражал Шура.

Но Колчевников не отставал:
  - Думай, думай Шура! Скоро День Туризма. Кемеровчане приедут. Как Боцман сюда пролезет? Представляешь, приходит утром директор, а из твоей форточки торчит задница начальника угольного разреза и члена партии, между прочим. Какой политический резонанс это может вызвать в обществе? Думай Шура.

Следует отметить, что для наших  иногородних друзей Барнаул был «Воротами», через которые они проезжали в Горный Алтай и возвращались из походов. Он казался им «Городом Вечного  Праздника», где жители никогда не работают, а только празднуют их приезды и отъезды. И мы изо всех сил старались не развеять эту иллюзию.

Шура тоже проникся ответственностью и придумал – договорился с директором провести в клубе мероприятие городского масштаба – Вечер туристов – водников, посвященный Дню Комсомола.

Лет десять это сборище по праву считалось одной из престижнейших светских тусовок города. Начиналось оно - по комсомольской традиции – с отчётного доклада председателя Алтайской краевой федерации туризма Колчевникова М.Ю. В своей краткой речи дорогой Михаил Юрьевич отмечал выдающиеся свершения алтайских водников – вроде первопрохождения Акалахи и Тен-Тека его группой, Шавлы  – группой  Евгения Горбика  или Чебдара – группой Шуры Проваторова.

Затем начинались состязания команд водников в умственных и физических способностях, для демонстрации которых приходилось выполнять придуманные Колчевниковым задания. Чтобы показать умище, надо было - или быстрее всех отличать ель от пихты, или перечислить пять самых длинных рек Алтая. Своей силушкой команды мерились в эстафетах, где наперегонки  наряжались в гидрокостюмы и спасжилеты, распутывали узлы, а на последнем этапе - пили пиво.

Завершалась  культурная программа конкурсами художественной самодеятельности, слайдов, фотографий и походных кинофильмов, которая постепенно переходила в «некультурную программу» - то есть в банкет с неформальным общением.

Именно на таком вечере туристов – водников Евгений Горбик предложил присуждать тем - кто пройдёт Аргут,  Башкаус,
Мажойский каскад и Чулышман  – почётное звание «Водный барс Алтая». Идея эта озарила Женю после первопрохождения командой Колчевникова реки Акалаха, которая после слияния с Джазатором порождает Аргут.

После похода Михаил Юрьевич и стал первым, кто прошёл эти классические алтайские шестёрки. Название р. Аргут переводитсяе с алтайского языка – мешок для взбивания масла. Интересно, что в нечто подобное новорожденный водный барс угодил уже выбравшись с реки.

Группа на рейсовом автобусе прибыла в город Бийск и отправилась в гости к тёще Михаила Юрьевича. В то время не перевелись ещё на Руси такие тёщи, которые запросто могли пустить переночевать зятя с толпой грязных дружков.

Умывшись и переодевшись в мятое цивильное Миша, Костя, Шура и Шорец вышли подышать свежим городским воздухом, полюбоваться солнышком, садящимся на крыши пятиэтажек и подивиться на давно невиданных существ в платьях и мини-юбках. Но тут путь им преградил с виду уютный ресторан, и как-то сама собой возникла мысль – а не выпить ли пивка?! 

Годы спустя телекорреспондентка спросила Шорца:   
  - Есть ли у команды Колчевникова любимая отрядная песня?
  - «Городские цветы» композитора Максима Дунаевского! – совершенно серьёзно ответил он.
Действительно, именно эту песню исполнял ресторанный ансамбль, когда официант очередной раз проигнорировал совершенно справедливое требование Шуры – принести четыре кружки  пива, заказанные час назад.

Миша и Шорец танцевали с хмельными дамами из-за соседнего столика. А - отвыкший от женского общества Шура стеснялся дыры на коленке мятых штанов от «олимпийки» и не решался выйти в них на танец. Зато он заподозрил, что официант не желает обслуживать их как раз из-за этой – вполне приличной – дыры и предложил Косте пойти в служебное помещение и силой заставить подавалу  подать джентльменам пиво.
 
В служебное помещение вела лестница с перилами. Прямо с неё Шура обратился к официанту с вежливой, - как ему казалось, - речью: 
  - Эй, ты, фофан тупорылый! Не соблаговолишь ли, наконец, принести нам пива?
  - Иди в жопу! – ответил официант.
  - Ты сам напросился, Жопа! – заорал Шура и прямо через перила кинулся на официанта.
   В те годы Шура занимался борьбой самбо. Но официант тоже оказался спортсменом – борцом. Поэтому вместо лихой кабацкой драки с зуботычинами и пинками их поединок напоминал схватку двух
перворазрядников на первенство какого-нибудь ДСО.

Сначала они, схватив друг друга за воротники, долго пытались провести подсечку или бросок. Затем перешли в партер, где последовала серия взаимных захватов и кувырков, завершившаяся  вознёй и натужным кряхтением под столом.

На столе стояли высоченные столбы из только что вымытых тарелок. Костя зачарованно наблюдал, как они раскачиваются, раскачиваются и начинают медленно падать. Он даже хотел броситься к  столу  и  руками удержать тарелки, но не успел.

Грохот  сотен  разбивающихся  вдребезги  тарелок был ужасен!  Даже Шура с официантом притихли под столом.
  - Теперь нам – хана! - подумал Костя. –  Шура, вылазь.  Смываться  надо, - сказал он.
Но было поздно. Путь к отступлению преградил другой официант. Костя не был самбистом. Поэтому он решил проложить
себе дорогу попросту засветив кулаком в ухо официанту, но не учёл, что этот официант - по странному совпадению - тоже  окажется самбистом.

Самбист – подавала ловко перехватил Костин кулак и провёл  приём «Мельница». Костя махнул ногами под потолок и грохнулся во весь рост, походу уронив со стеллажей несколько  бутылок долго-жданного пива.

Музыканты доиграли «Городские цветы» и, почему-то бегом устремились к служебному помещению.  Миша, почуяв неладное, по-следовал за ними, оставив свою даму посреди зала. 

Беспечный же Шорец ничего не заметил, так как, провожая партнёршу до столика, он закатил глаза, напевая ей в ушко последнюю строку песни:
  - Навсегда завладели вы сердцем моим…

У столика Шорец, не ломаясь, согласился выпить рюмочку коньяку.  
  - За очаровательных бийчанок! –  сказал он, отвел в сторону локоть, оттопырил мизинец  и, не спеша, приближал рюмку к губам, когда в поле зрения оказался Колчевников. Миша высовывался из-за двери в служебное помещение и жестами звал его к себе.
 - Уно моменто!  Я мигом,  не пейте без меня!  –  Шорец расшаркался стоптанными кедами, сделал книксен и, стараясь не расплескать рюмку, побежал в служебку.
 
Первое, что он увидел за дверью, улетающий Михаил Юрьевич. Миша летел с лестницы головой вперёд, вытянувшись по стойке смирно – руки по швам, подбородок  в небо. А какой-то атлет отскакивал в боксёрской стойке спиной к Шорцу.

  - Ни как не ниже кандидата, а, возможно, уже и мастер спорта – оценил технику боксёра Шорец (преподаватель спортфака Кемеровского пединститута). –  Его надо вырубить пока он меня не заметил, иначе разговору не получится.

Развернувшись левым боком к приближающемуся мастеру спорта, Шорец откинул правый кулак с забытой рюмкой за спину и, расплескав таки весь коньяк, саданул с разворота по опрометчиво  открывшейся боксёрской челюсти.

Тело боксёра повисло на перилах, как стираное бельё на верёвке, и Шорцу открылась картина - будто из голливудского  вестерна.  Среди перевернутой мебели стоял Шура, облепленный музыкантами  словно медведь охотничьими собаками. А по разбитой посуде со звериным рёвом к нему шёл двухметровый детина, который, не разбираясь,  крушил всё, что попадалось под его удары  - с левой  и с правой  руки - на каждый шаг.

Наверно детина так же ритмично сокрушил бы Шуру  – со всем  вокально – инструментальным ансамблем и, проломив соответствующим кулаком стену, ушёл бы крушить соседнее помещение, но под
ногу ему попала бутылка  пива.  Детина поскользнулся и грохнулся на пол, где и затих рядом с Костей и Колчевниковым.

Только после этого Шорец рискнул спуститься по лестнице – на помощь Шуре. Разбросав музыкантов, они прорвались к стене, заставленной ящиками с Шампанским, к которым и прижались спинами.
Музыканты и официанты построились подковой, но атаковать не решались,  так  как  Шорец  пугал  их острыми краями разбитой рюмки.  Лишь ещё один спортсмен, - видимо, каратист, периодически выбегал из строя и больно пинал Шорца под коленку твёрдым ребром подошвы полуботинка.

Шорец визгливо уююкал от боли, но достать обидчика рюмкой не мог. К десятому пинку он понял, что каратист скорее  всего музыкант, так как подготовка, выход, удар и возвращение в строй  совершались им, как - будто под песню «Городские цветы». Шорец сунул бесполезную рюмку Шуре, а сам мысленно начал подпевать «танцу», дирижируя над головой руками.

   - Навсегда завладели…- нашептывал он, когда каратист выступил из строя левой ногой и развернул корпус для пинка. Шорец  схватил руками верхний ящик с Шампанским и, допев в полный голос,
   - Вы сердцем моим! – поставил его на голову каратисту.

От содеянного Шорцем враги впали в ступор. Шорец за ручку провёл сквозь строй ошарашенного Шуру и уже на лестнице вспомнил про Костю и Мишу.

Те лежали возле детины,  пялясь в потолок  совершенно  бессмысленными глазками.
  - Костик,  Мишуля!  Вставайте,  - пора  домой!  –  тихо позвал Шорец.
   Костик и Мишуля послушно поднялись и поплелись на выход, опасливо обходя тело боксёра, висевшее на перилах.
Уже в дверях ресторана кто-то догнал  замыкавшего  процессию Шорца и пнул его под зад. Шорец хладнокровно закрыл за собой дверь и заорал:
  - Бежим! – а сам прыгнул в ближайшие кусты.
Остальные последовали за ним, где и затаились. И вовремя. Из ресторана выбежала всё та же толпа музыкантов – официантов. Новым лицом в ней был откуда-то взявшийся милиционер. С криками:
  - Вон они! Теперь не уйдут! – толпа погналась  за какими-то напуганными ею же – случайными прохожими.
  - Уходим дворами! Дорогу знаю. Бегал тут от хулиганов, пока женихался! - сказал очухавшийся Миша.
  - Я какать хочу! – вдруг захныкал ещё не очухавшийся Костя.
  - Во! даёт! Мало мы им сегодня нагадили? Какай, что с тобой делать! Натерпелся, чай! – поддержал товарища Шура, и вся - затаившаяся в кустах – четвёрка  любителей пива  разразилась  безудержным жизнерадостным хохотом! ...

Вечером следующего дня – уже в  Барнауле –  Михаил  Юрьевич завязывал галстук, любуясь на себя в зеркало. Из зазеркалья  им любовалась какая-то рожа с иссиня черным фингалом 
- вместо глаза - и фиолетовым оттопыренным, -  как у Чебурашки, - ухом. Миша собирался на родительское собрание, которое должен был провести в качестве инструктора «Краевой станции юных  туристов». Ему предстояло заверить родителей, отпускающих детей с ним в поход, в полной безопасности данного мероприятия, так как проводить его будет очень опытный и надёжный товарищ, достойный пример для подрастающего поколения.

  - Педагог! – сказал Миша и подмигнул сам себе чёрным фингалом.
За окнами  его ждал Город Вечного Праздника!
     
На дворе был разгар восьмидесятых – казалось, самый разгар жизни тридцатипятилетнего Колчевникова. Шура даже предложил переименовать  Аккалахинский  ледник –  в Ледник им. тридцатипятилетия Колчевникова и далее именовать его так на лоциях реки и, соответствующей, туристской литературе. Первопрохождение Акалахи принесло группе первое место в чемпионате СССР среди маршрутов VI категории сложности. Казалось «ревущие» сороковые годы жизни вынесли Михаила Юрьевича на самый гребень достижений, возможных в водном туризме. Мог ли он предчувствовать, какой неожиданный фортель готовит колесо судьбы к его сорокалетию?! 

Но это будет уже совсем другая история.

Вернуться к оглавлению